Приморское региональное отделение общероссийской общественной организации "Дети войны"

Моё родное…

После окончания ВОВ наш отец вернулся домой, грудь в медалях, в течение 5 лет не мог работать, т.к. осколки и ранения не давали ему покоя. Папа приехал в фуфайке, привез рваную шинель, банку тушенки, галеты и кипу оберток для банок с тушенкой, на обратной стороне можно было писать. В последствии обертки пригодились в школе.

Из шинели мне сшили пальтишко, где-то изыскали подкладку, таким образом, моя ранняя юность прошла в форме, как «рядовая, камская, демобилизованная».

Хлеб и сахар после войны давали по карточкам. Папа делил на всех по кусочку (в семье было 6 детей), а себе оставлял самый тоненький кусочек и крошки со стола. Кусковой сахар папа разбивал обратной стороной ножа и тоже делил на всех. В основном вместо хлеба ели мамалыгу. У соседей была крупорушка, мама и братишка Ленечка (в семье он был самый старший) ходили молоть кукурузу. Мама сеяла ее и, помешивая деревянной лопаткой, сыпала в кипящую подсоленную воду кукурузную муку, затем выливала на стол, давала остыть. Но мамалыги тоже не было вдоволь.

Весной, когда сходил снег, мама с братишкой ходили на  поля собирать мороженую картошку. Мама перебирала ее, что-то подмешивала и пекла синие лепешки прямо на печке,  нам они казались очень вкусными. Я и сейчас бы их попробовала. 

Весной и летом мы витаминизировались дикоросами: диким луком, чесноком, кисличкой, физалисом, гледом, черемухой и черемшой, травкой курочкой, супами и борщами с крапивой, щавелем. Очень много было  в то время паслена, как сейчас амброзии. Очень вкусная сорная ягода синего, черного и желтого цвета – самая вкусная и сладкая была желтая.

В начале учебного года, когда я пошла в первый класс, нас водили к участнику ВОВ (тогда еще не было звания ветеран ВОВ). Звание у участника было высокое, много медалей и наградных планок. Вернувшись с войны в живых своих он никого не застал, умерли все от голода и болезней. Жить ему тоже было негде, дом разобрали на дрова. Он выкопал за огородами землянку, окошечки небольшие были на уровне земли. В землянке стояла печурка, кровать – доски на чурках, матрац и подушка со скалочек камыша. На печурке был только солдатский котелок.  Он рассказывал о военных действиях, о героизме солдат и мы многие плакали. Я пришла домой и все рассказала папе. Мама собрала сумку с вареной кукурузой, немного кукурузной муки, налила бидончик молока (У нас была корова), немного картошки, мамалыги, и брат отнес гостинец участнику войны. Но после этого нас больше не водили к нему, и я не знаю его дальнейшую судьбу. 

Родители наши были очень гостеприимными людьми. Как-то перед началом учебного года с учительской конференции возвращался в соседнее село, в 12 километрах от райцентра, молодой учитель. Дело было уже к вечеру. Папа часто стоял у калитки. Вот он и предложил ему поужинать и переночевать у нас, так как были случаи нападения волков на людей. Учитель отказывался, объясняя тем, что одолжил брюки у управляющего отделения совхоза, он же был еще и трактористом и обещал вернуть вечером. Но папа все же уговорил его остаться. Утром он отправил учителя на машине с доярками, и учителю оставалось идти пешком всего 6 километров.

В школьные годы мы очень много читали как по школьной программе, так и художественную литературу. С нетерпением ждали привоза новых книг в библиотеку.

Уже в старших классах я подружилась с библиотекарем. В село она приехала по распределению после учебы. Она рассказала, что воспитывалась в детском доме. Ее подбросили на крыльцо в возрасте 2х месяцев в картонной коробке, почти полураздетую с именем Лида. Рядом с крыльцом стояло дерево, на которое уселись прилетевшие щеглы и подняли крик. Работники детского дома обратили на это внимание, обнаружив Лиду, присвоили фамилию Щеглова. Она часто приходила к нам домой, всегда (так раньше было заведено) кормили. И она говорила: «Галя, как вы богато живете, у вас каждый день есть суп.»

Во время демонстраций 7 ноября, дня Победы, нам, как и многим другим ученикам дома давали выпить бражки для «сугрева». И, как говорится, мы свой лимит выпили в детстве, поэтому никто из семьи в дальнейшей жизни не был склонен к алкоголю.

В школьные годы у нас не было времени просто гулять. Мы работали на прополке, уборке урожая, сборе колосков на полях совхоза. Ходили за голубикой, лимонником, кышмышем, виноградом, чтобы купить одежду к школе.

При входе в лес всегда трижды читали заговор: «Змее Василисе пень да колода, рабе божьей (имя) путь да дорога». Вообще не помню случая, чтобы кого-то искусали змеи.

Однажды пошли за голубикой во время надвигающегося наводнения. Шли в ягодник, вода по речкам и перекатам не очень прибывала, а обратно пришлось с трудом искать брод. Я, как самая смелая, пошла искать брод. И, когда уже брела обратно, меня снесло течением, почти у берега провалилась в яму по грудь, успев ухватиться за наклонившуюся ветку ивы. И вдруг на меня посыпалась крупная «лапша». Подняв голову, увидела, что вся ива увешана гадюками и их множество плавали со мной в воде. С ужасным криком, что было сил, я выбралась на берег. Потом мы все- таки нашли брод и благополучно добрались домой, а это где-то 10-12 километров от ягодника.

Где-то в восьмом классе мне впервые пришло письмо без марки, следовало оплатить 1  рубль. Я попросила у мамы рубль, выкупила письмо, распечатала и прочитала: «Крути не крути, а рубль плати!!!». Кто-то подшутил надо мной и разорил на целый рубль. Все жили очень бедно.

 В летнее время ходили ловить рыбу. Брат Ленечка украдкой от папы одевал нам медали, и мы шли строем и горланили что есть мочи песни военных лет, чувствуя себя победителями. Стаи ворон на деревьях прекращали свое карканье, а мы продолжали путь к озерам на рыбалку. Братик усаживал нас на кочки в озере, мы опускали ноги в воду и зачастую любопытные бычки подплывали к пальчикам ног и дотрагивались до них. Очень часто мы рыбачили на реке Иман. Река в те времена была бурная, глубоководная, вода почти всегда была мутная и холодная, постоянно разливалась и выходила из берегов.

Во время японской интервенции в реке Иман были затоплены катера японцев, в трюмах которых были запасы рыбных и мясных консервов. Ребята и наш брат  ныряли и доставали эти консервы. На берегу кучками сидела детвора с каждой семьи, в ожидании. Среди ныряющих был мальчик по прозвищу «кувшин», на голове у него была огромная опухоль, поэтому голова имела форму глиняного  кувшина. Он не обижался на свое прозвище. Один раз он нырнул и долго не выплывал, ребята кинулись спасать. У него свело судорогой ноги, поэтому не мог всплыть. Его откачали на берегу. После этого случая, если кто-то больше чем положено задерживался под водой, на берегу начинался рев. Больше 3х раз ребята не ныряли, одну из банок консервов отдавали семьям,  у которых некому было нырять, была даже установлена очередь.

Когда вода спадала, рыбачили на перекатах. За речкой был всего один дом. В нем жила тетя Мотя, переселенка с Украины. Возле берега росла огромная ива, к которой цепью была привязана лодка. Тетя Мотя имела корову, небольшой огород. Ее муж и брат мужа, молодой парень, погибли  в первые дни войны. После получения на них похоронок, у тети Моти обнаружился непорядок с головой. У нее остался только сын  Коля дошкольного возраста. Для коровы тетя Мотя косила травы по острову и вязанками носила во двор, сушила и складывала в стожок. Мы рыбачили с противоположной стороны реки. Среди нас также рыбачил Коля и Юрка, вредный, самодовольный пацан, постоянно при отсутствии старше его ребят измывался над детьми младше его и тетей Мотей. Иногда от зависти, что у Коли хорошо клевали гольяны и пескари, он кричал: «Тетку Мотя, тетку Мотя, собэрыть свои лохмотья, дождык начинается». Обезумевшая женщина, бросала работу, бежала и снимала тряпочки, не обращая внимание на то, что дождя даже не предвиделось.  Или кричал: «Тетку Мотя, тетку Мотя, а Коля сино помяв». Тетя Мотя прекращала работу в огороде и кричала: «Колю! Сынку! Иды стань в угол, чытай газэту, поки прокурором нэ стагнэш!». Юрку это веселило, а Коля втыкал удочку в берег речки послушно брел через перекат, становился возле угла дома и с тоской смотрел на рыбаков. И, что интересно, в отсутствие Коли, на его удочку ловились самые крупные пескари и гольяны, это еще больше злило Юрку. А если приходили ребята взрослые и сильнее Юрки, то обидчику, конечно, доставалось по шее.

Когда я училась в школе, всегда внимательно слушала учителей и дома делала только домашнее задание, потому что дома много было забот. Впереди меня за партой сидел Витька, постоянно мешал учительнице вести урок. Он громко икал. Я вставала и со всей силы била его башкой об парту. За это меня выгоняли из класса, обернувшись, видела, как Витька показывал мне кулак. Но я не боялась его, так как рядом был класс моего брата, он боялся его как огня.

Дома по вечерам мы строили пирамиды, пели песни, читали книги. Любимая песня была про Котовского. Самая младшая сестра Зиночка все время просила ее спеть, но когда слова песни доходили до слов: «выстрел, выстрел прямо в сердце и Котовский наш упал…», Зиночка начинала плакать навзрыд. Пение прекращалось. В школу она отказывалась ходить, отсидев второй урок, приходила домой, хотела сильно есть. Поэтому родители стали давать ей с собой 15 копеек, а нам давали по 5 копеек, на которые в большую перемену  можно было купить булочку и чай. Зиночка окончила педагогический институт в Комсомольске — на – Амуре и работает до сих пор директором школы в Советской Гавани.

Через три дома от нас жила девочка, ей было где-то 7-8 лет, она сильно опухала от голода и постоянно умело подворовывала где только удавалось, а еще она ела стрекоз. Подходила к цветущему кустарнику брала двумя пальчиками за крылышки и хрум, хрум , стрекозы как не бывало. От нее исходил запах не то чтобы отвратительный, а просто отвратительный. Но выстояла, выучилась, работала в Хабаровске в прокуратуре.

В соседях у нас во время войны жила многодетная семья, в которой было 5 детей – все мальчики. Мама их работала на разных работах в овощеводстве. Уходя на работу варила еду на улице. В печку был вмонтирован котел, где-то на 10 литров. Еда варилась в основном из небольшого количества картошки, большого количества крапивы или лебеды. Иногда мама давала им бесплатно 3 литра молока кислого, которым соседка заправляла варево. По приходу со школы детвора ела варево прямо с котла. Большими деревянными ложками, почти как современные половники, они бродили по котлу. Самый младший почти всегда возмущался: «Сама гущечку поела, а нам юшечку оставила».

Пятому ребенку было всего 2 месяца, так как декретный отпуск был1, 5 месяца, старшие дети учились в школе в первую смену, пятилетнего Петьку оставляли как няньку дома. В один из осенних дней я обратила внимание, что Петька «Нянька» долго носится по поляне, где играла детвора в лапту. Игра состояла в том, что мячик из шерсти коровы подбрасывался, и второй играющий должен был ударить по мячу палкой на лету и отбить его по прямому направлении. если мяч улетал в сторону Петька стрелой мчался за мячом и подавал игроку, так как Петьку в игру не брали. Я попросилась у мамы сходить посмотреть «малюську», она как раз пришла на обед. Когда зашла в хату (домом его, конечно, нельзя было назвать), то увидела, что малыш заглотнул привязанную к ручонке марлечку с жеванным хлебом. Я быстро вытащила марлевую «соску» с горлышка и через некоторое время он задышал. Думаю, это был не единичный случай в стране. После войны семья уехала на Камчатку. Через много лет на встрече выпускников школы, я встретила этого «малыша». Это был, можно сказать, «шкаф» — красавец. Сказал, что работает директором консервного завода на Камчатке.

После отъезда многодетной семьи в их хате стали жить 2 сестры – участницы войны. На фронте они были санитарками, имели обе множество наград, медалей. Младшую все звали Савельевна, она носила прическу точь -в –точь как Юлия Тимошенко, бывший премьер- министр Украины.  Возраст у них был свыше пенсионного, но женщины были красивые. Старшая сестра вскоре после войны сильно стала болеть и вскоре потеряла зрение. Савельевна в основном сама ее лечила, так как работала в больнице санитаркой в хирургии и у нее дома всегда были лекарства. Вся наша округа не пользовалась лекарствами с аптеки. Все шли в Савельевне. После каждой смены она приносила окровавленные бинты и салфетки. Стирала, кипятила в золе и белоснежные веревки с бинтами и салфетками сушились до следующей смены в больнице.

Изгородь вокруг хаты сестер была из плетня и сильно прохудившаяся. В летнее время Савельевна выводила сестру в огородик, сажала в кресло, одевала ей большую шляпу с бантом и цветочками на полях, укутывала ноги, и бабушка должна была время от времени монотонно вскрикивать: «Кыш! Гыля!». Но ни куры, ни телята, не поросята, привыкшие к ее голосу, не обращали на это внимания, греблись рядом, паслись, отдыхали. Иногда пацаны приходили к бабушке, разводили костер и жарили гадюк, сами ели и давали ей.

Однажды она сильно заболела. Не могла спать, стонала. Савельевна неоднократно давала ей лекарство – веронал. Через день бабушка умерла.  На второй день ее нарядили очень красиво.  Кружевной чепчик, сорочка ночная с кружевами на рукавах. По тому времени бабушка лежала в гробу очень нарядная и вся детвора любовалась нарядом, старалась дотронуться до кружевцев. Хоронили всегда на подводе дяди Васи. Перед выносом тела с хаты  в те времена всегда развязывали руки и ноги усопшему. Впереди подводы шел дядя Вася, на фанерке, обернутой красным материалом,  нес награды. Дядя Вася вернулся с войны глухим и немым, но до войны он слышал и говорил.

Когда подвода свернула в лесную зону, где перед этим подсыпали дорогу камнями, так как дорога там была трясена, колесо наехало на большой камень и следом вторым колесом тоже попало на камень. Гроб сильно тряхнуло. Бабушка в гробу распластала руки, взялась за края гроба, села и хрипло прокричала: «Крыш! Гыля!». Провожающие в ужасе (в основном детвора, несколько взрослых соседей), кинулись кто куда, кто упал, кто дал деру. Дядя Вася  и подвода продолжили следовать до самой могилы. Возле могилы дядя Вася обернулся, увидел сидящую бабушку и закричал: «Где все?».  К нему вновь вернулась речь. Где- то через неделю бабушка умерла по- настоящему. Через 2 года умерла и Савельевна. Дяди Васи спустя 4 года тоже не стало. Он работал на пекарне заметив воровство предупредил, что если не прекратят воровать заявит куда надо. Летом он ушел на рыбалку и не вернулся, через несколько дней его нашли в реке с пробитой головой, камнем на шее и связанными сзади  руками. Кто это сделал, не было установлено.

В хату Савельевны поселился кореец Сан. Он хорошо загородил плетень, по весне купил мешок крупной картошки и начал сажать. Мы сажали очистки с ростками. Мама подошла к плетню, так как мы были соседями, посоветовала Сану обрезать ростки и сажать. Сан ответил: «Ни се моя труда не пропадет». Год выдался засушливый, дождей не было почти все лето, а огород на склоне сопки, картошка уродилась «горох». Мама опять подошла к плетню и спросила Сана как урожай. «Ни се, сиредне,- отвечал бодро Сан,- Сюль есть, хлюб нету, хлюб есть, сюль нету».

Был один случай, когда мы большим коллективом, в том числе я и папа поехали на грузовике за кедровыми орехами. И мы всей компанией заблудились. Орехи в мешках уже были без шишек. Двое суток блудили по тайге под дождем, по каким-то перекатам, речушкам. Все, кроме меня, бросили орехи, ходили с пустыми мешками. Папа меня уговаривал высыпать орехи, идти налегке. Я не согласилась. Во время привалов, я развязывала мешок, все кормились моими орехами, так как поесть больше  ничего не было. В конце концов, нас разыскали вертолетом, он указывал нам выход, мы вышли к грузовику. С тех пор больше за орехами мы не ходили.

После войны участники ВОВ не пользовались никакой  льготой. Единственная льгота, которой воспользовался наш отец – фото на память у стены Рейхстага. А мы увидели своего отца, почувствовали на своей голове отцовскую руку, ласку, любовь до конца его дней.

Отец рано ушел из жизни. Чтобы поставить ему памятник, мы вынуждены были продать отчий дом, маму забрала к себе сестра с зятем по месту жительства.

Заказали памятник в городе Владивостоке. Но нас постигла неудача, фирма к моменту изготовления заказа ликвидировалась. Деньги возвращать отказались. Я поехала к краевому прокурору. Беспрепятственно попала на прием и в тот же день мне вернули деньги. Вот какие у нас были прокуроры!

Проводы в армию проходили после войны в торжественной обстановке. Почти  с каждой улицы шли семьями, родственниками, с гармошкой, баяном. Когда полуторка трогалась с места, отцы, участники ВОВ, со слезами на глазах сколько хватало сил бежали вслед, в конце концов падали на пыльную дорогу и целовали следы уходящей полуторки.

Я после окончания школы хотела поступить в мединститут  на хирурга. С подругой Валей поехали, я поступила, Валя – нет. Но наступили холода, одеть-нечего, обуть – дырявые тапочки, бросила институт.

На следующий год меня уговорила подружка поступать во Владивостокский гидромедтехникум на океанолога. Опять я поступила, подружка — нет. Ехали поступать в общем вагоне, вдвоем на 3-й полке. Студентов было столько, что некоторые вообще стоя ехали. Сердце останавливалось от духоты. Пошли смотреть списки поступивших, вернулись у меня все украли, осталась в чем была. Снова уехала домой и пошла работать к маме в чайную.

В день Победы после демонстрации в чайную привезли бочковое пиво. Буфетчица Настя отказалась торговать, так как не было товарных весов взвесить пиво. Директор, бывший участник войны, стоял в отчаянии, не знал, кто согласится торговать. Народ выстроился с чайниками т бидончиками. Мама предложила поставит торговать пивом меня. Он очень обрадовался и сказал, что если будет недостача- спишут.  Мне дали белую косыночку, картонный ящик для денег, спички и мелочь на сдачу. Я стала к бочке с насосом и начала торговать. В чайной была кабина для руководителей района, где были прокурор, судья, секретарь райкома КПСС, председатель райисполкома, профсоюзный руководитель. Официантка подходила ко мне, и я без очереди наливала ей пиво, по окончании она посчитает сколько чайников будет взято и возьмет с них расчет. В зале чайной сидели мой папа и брат. Официантка тоже носила им чайники без оплаты. После продажи пива бухгалтер и заведующий посчитали выручку и обнаружили излишки 300 рублей, по тем временам это были огромные деньги, притом что руководители и родственники за пиво не успели рассчитаться. Но пиво я наливала добросовестно, а почему так получилось не знала.

Наше поколение все принимало как должное. Учиться, работать честно, добросовестно – обязанность каждого человека. Пятилетку за 3 года и все было выполнимо.

На протяжение прошлых лет я как-то не замечала, что люди хромают. А сейчас с возрастом стало болеть колено и стала замечать, как многие люди хромают, в основном «дети войны». Всю жизнь я предпочитала высокие каблуки, сейчас все в прошлом. Но своими ногами я осталась довольна, они достойны похвалы: «О ноги, ноги, мои ноги! Позвольте руку Вам пожать!»

Живем сейчас мы не голодные, не раздетые, но хотелось бы иметь возможность поправить здоровье, отдохнуть и желательно на этом свете, а не на том. Но, к сожалению, такая возможность исключается в связи с дороговизной таких услуг.

 

Г. Дроздова,

           Село Яковлевка.          

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика